Kulupa (kulupa) wrote,
Kulupa
kulupa

Categories:

Судьба Густава Олизара

Автор: Раиса ака Сабрина ака Черный Хоббит
Третья Лекция прочитанная в деканате Тол-Эрессейского Университета ("декабристские мотивы")
Не знаю почему, но вспыхнувшая в последние дни на волне террористических актов межнациональная и межгосударственная ненависть вызвала у меня в памяти вот эту вот бесхитростную историю.
Я уже несколько раз пыталась здесь рассказывать о малоизвестных декабристах - Вениамин Соловьев, Константин Торсон… Мой сегодняшний герой и вовсе неприметен - наверное, хотя бы потому, что даже в Сибири не побывал. И тем не менее жизнь Густава Олизара была по своему замечательна. И поучительна - как, впрочем, и всякая жизнь, если в нее вглядеться, ощутить ее смысл.


Густав ОлизарДетство свое Густав Олизар провел безмятежно - в усадьбе отца возле Коростышева, местечка в Киевской губернии. Если было всего три года, когда умерла мать, и он ее не помнил. Учился в польском лицее в Кременце, где давали одно из лучших по тем временам образование.
Когда ему исполнилось семнадцать лет, тяжело заболел отец. В поисках целительного климата вдвоем они отправились в долгое путешествие в Италию. Когда прибыли в Рим, Густав, конечно, не сидел целыми днями подле отца. Он опьянел от впечатлений. Познакомился с юной*, как и он сам, француженкой - у нее были круглые плечи, легкий и веселый характер, она обожала наряды и танцы. После двухнедельного головокружения обвенчались - отец не возражал*.
Из Италии возвращались впятером - вместе с молодой женой Густава Каролиной, ее матерью и отчимом. Мать Каролины и отчим выдавали себя за аристократов, но знатность их была сомнительной: что-то уж очень легко они оставили Италию и отправились на Украину, намереваясь поселиться в доме у своего зятя.

Отец Густава умер в дороге, не доехав до своего дома в Коростышеве.
Года четыре прожил Густав с молодой женой, и за это время она родила ему сына Кароля и дочь Людвику (Лили)
Но любовное опьянение оказалось недолгим. Семейная жизнь разладилась. Родители Каролины не только жили за счет своего зятя, но и пытались помыкать им. Когда им это не удалось, они уговорили Каролину сменить мужа. Ею увлекся весьма уже немолодой генерал Гогель, и она вместе с родителями и детьми* переехала в другой город к новому мужу, - а Густаву пришлось долго и трудно оформлять развод. Сытый по горло семейными неладами, он сокрушался только о детях.


Каждые три года в Киеве проходили выборы губернского маршала (так, на польский лад, здесь именовался губернский предводитель дворянства). В 1821 году на эту должность был заочно выбран молодой граф Олизар. Выбран не за какие-то заслуги, а из почтения к фамилии, к роду Олизаров, известному по хроникам с XIV века.
Он прибыл в Киев. Здесь к его необременительным обязанностям губернского маршала скоро прибавились еще более необременительные и почти театральные: киевская масонская ложа Соединенных славян избрала его почетным членом и Великим Мастером кафедры. В ложе состояли десятки людей, в их числе генерал Раевский.
Принятый вскоре в эту ложу молодой генерал князь Сергей Волконский впоследствии вспоминал: «… мне было предложено быть почетным членом этой ложи, и я в приемном… заседании говорил речь, в которой… указывал, какие великие последствия истекут из добровольного соглашения между поляками и россиянами составить одно целое; моя речь была принята с общим одобрением».
Но от единства на собраниях в масонской ложе было еще далеко до единства на самом деле.
Когда Густав Олизар впервые появился в Киеве, Маша Раевская - третья дочь генерала Раевского, - была еще девочкой лет пятнадцати, худой и нескладной, «замученной науками», как ему показалось. Черноволосая, чернобровая, смуглая, она была очень мила, но «представлялось поначалу, что никакой опасностью не грозит эта невинная симпатия», как вспоминал он потом.
И вот на его глазах она превратилась в девушку с гибким станом и горячим взглядом. «Мария Раевская, - вспоминает Олизар, - стала украшением балов; образованная, умная, с прекрасным талантом, отличавшим ее пение, она была предметом общего увлечения и восторга».
С наступлением лета 1823 года Раевские поехали в гости к старой графине Браницкой, - следом за ними отправился туда же Густав Олизар.
Парк в Александрии был роскошный, необычайно ухоженный: по распоряжению старой чудачки Браницкой стволы любимых ею деревьев мыли щеткой и мылом. Двухэтажный дворец был выстроен на ровном месте и скрывался за деревьями. Гостей размещали во флигелях. Гостей в Александрии было много, но в глазах Густава Олизара Маша Раевская заслоняла всех. Он уже был влюблен без памяти. Видел доброе расположение к нему со стороны Николая Николаевича. Тогда он с удивлением замечал, что смуглая девушка одновременно и благоволит к нему, и тяготится его вниманием: положим, что одно это обстоятельство само по себе не считалось в те времена серьезным препятствием - под руководством старшего разумного мужа все должно было уладиться. И наконец он решился. Написал и передал письмо ей и отцу - просил ее руки.
Воспоминания Олизара, записанные много лет спустя, все еще сохраняют следы крушения и горечи.
Ответ Раевского был очень вежливым, уважительным, но убийственно категорическим: «… на ваше письмо, которое я предчувствовал, могу дать только отрицательный ответ». Характерно, что в письме нет ни слова о нелюбви дочери к молодому человеку - на этом мотиве легко можно было бы построить вежливй отказ - но генерал Раевский человек военный, прямой и не любит фальши. " Самая тяжелая обязанность, какую можно вообразить, - это мне, дорогой граф, отвечать отказом на ваше письмо, которое я предчувствовал. Иметь право любить Вас как сына было бы верхом моих желаний, тем более что, узнав Вас в обстановке домашних несчастий, я не сомневался ни минуты, что Вы сумели бы сделать мою дочь счастливой. Но предопределение, которое сильнее нас, воздвигло непреодолимый барьер: это разница наших религий, образа мыслей, понятий о долге, наконец, национальностей. Сказать Вам после этого, что мы надеемся по-прежнему видеть Вас в нашем доме как лучшего из друзей - значит засвидетельствовать, что я ценю Вашу душу еще более, чем Ваше сердце. Вы не можете не понять, насколько тяжела моя потеря и сколь искренни мои сожаления».
Написала ответ и она сама:
«Я получила Ваше письмо и предложение, которые Вы мне делаете, дорогой граф; оно еще более привязывает меня к Вам, несмотря на то что я не могу его принять.
Нисколько не сомневайтесь в моем уважении к Вам, мое поведение должно вас в этом убедить и оно никогда не изменится. Но подумали ли Вы сами, дорогой граф, о том положении, в котором находитесь? Отец двух детей, разведенный муж, на что у нас смотрят совсем не так, как в Польше…
Я надеюсь, это не лишит нас возможности видеть Вас в нашем доме, где Вы были приняты так дружественно, будьте уверены, что во всех обстоятельствах можете рассчитывать на меня, как на истинного друга».

А ему казалось, что если его так хорошо принимают в этой семье, он может надеяться!
Две бессонные ночи он со слезами перечитывал оба письма. Разницу в этих несомненно согласованных ответах отца и дочери можно было заметить в одном: Машу отталкивало то, что он - разведенный муж и отец двух детей. Генерала Раевского это как раз не смущало, зато он отмечал различие религий…
Олизар не разгневался и даже не обиделся на Раевского, честно признавшегося, что не в силах преодолеть преграду, возведенную историей…
Все-таки в ее письме отказ не казался таким уж категорическим. Еще можно было надеяться, что пройдет время --и она передумает.
… Он уехал из Александрии. До конца года в Киеве не появлялся, так что Раевских не видел. Но в феврале ему так или иначе предстояло снова появиться в Киеве на очередных выборах губернского маршала.

Он мог ожидать, что его переизберут на новый трехлетний срок. Хотя уездные маршалы далеко не всегда его поддерживали. Так, однажды ему пришлось разбирать дело какого-то помещика Богуславского уезда. Этот помещик столь жестоко обращался с крепостными, что нельзя было не отдать его под суд. «Я не только не хотел его защищать, - вспоминает Олизар, - а, к сожалению, некоторые инстанции за него вступались, - но я предложил выход из положения, примененный Александром Первым в губерниях прибалтийских, то есть просил освободить крепостных этого помещика, зачислив их в государственные крестьяне».
Но из двенадцати уездных маршалов Киевской губернии только двое поддержали это предложение…

На деятельность Густава Олизара обратили внимание - и поляки, и русские. Друг его, Сергей Муравьев, также бывавший в доме Раевских и знавший прекрасно о неудачном сватовстве Олизара, решил полечить приятеля своими средствами. Олизар с грустной иронией замечает, что С.Муравьев не хотел его тревожить и ждал "когда я дойду до полного отчаяния", которое можно будет лечить "общественным самолюбием", т.е революцией.
Революция - вот лучшее средство от несчастной любви. В конце 1823 года начались тайные переговоры и контакты между представителями двух обществ, жаждущих реформ и перемен в обществе - Южного общества декабристов и Польского Патриотического общества. Договариваться оказалось непросто. В Южном тайном обществе на Украине назревал раскол - и руководители Васильковской управы Сергей Муравьев и его друг Бестужев-Рюмин, начиная переговоры с поляками и пытаясь, используя связи с польскими заговорщиками, реализовать свои планы вооруженного восстания на Украине, действовали через голову Южной директории - Пестеля и Юшневского. Разных людей объединяло и Польское патриотическое общество - рыхлое, многочисленное, имеющее на Украине всего лишь одно из своих отделений и управляющееся то ли из Варвашы, то ли эмигрантами из Парижа. Главным среди его киевских членов считался князь Яблоновский; крайний консерватор и истинный пан старой закалки, - единственную цель он видел в возрождении польской короны и вовсе не жаждал никаких социальных или экономических реформ. Другим влиятельным членом был граф Ходкевич, ученый химик и владелец фарфоровых заводов, - человек очень умный и осторожный, большой скептик, он занимал выжидательную позицию. Самым деятельными среди них оказался в Киеве заседатель губернского суда Афанасий Гродецкий, в душе наиболее склонный к совместным действиям с русским обществом. Намерения уже на тот момент были самые серьезные. Бестужев-Рюмин показывал потом на следствии: «Гродецкому я сообщил требование нашей директории в сем же году покуситься на жизнь цесаревича Константина, на что Гроедцкий отвечал, что донесет о сем своей директории и полагает, что оная на наше требование согласится».
А вот молодой Станислав Проскура, помещик Васильковского уезда, считал, что деятельность тайных обществ должна была бы начинаться с освобождения собственных крепостных. Когда Бестужев-Рюмин посетил Проскуру в его усадьбе, тот заявил, что в Патриотическое общество он вступит тогда, когда кроме него и все прочие члены освободят своих крестьян.
Гродецкий и Проскура была друзьями Густава Олизара (Проскура - с детства - вместе учились в кременецком лицее). Олизар и стал посредником в быстро развивающихся и одновременно запутанных отношениях многочисленных сторон: между Муравьевым и Гродецким, между Гродецким и Яблоновским, между Пестелем и Муравьевым.
В Киев из Петербурга в марте 1824 года прибыл с какими-то полицейскими целями генерал Эртель. Кто-то ему немедленно донес: на недавних дворянских выборах граф Олизар произносил речи, грозящие нарушением общественного порядка. Эртель повел расспросы, слухами об этом был серьезно обеспокоен и Сергей Муравьев - не проведал ли генерал о тайном обществе?
В конце марта Олизар отправился в Петербург. Снова избранный губернским маршалом, он имел деловые поручения от киевского дворянства. Но, главное, намерен был по просьбе Сергея Муравьева, встретиться с его братом Матвеем, а также с князем Трубецким - одним из руководителей Северного общества. Военные власти сразу разгадали прямую зависимость между его поездкой и пребыванием в Киеве генерала Эртеля, в Петербург полетело письмо: начальник штаба 1-й армии сообщал начальнику Генерального штаба Дибичу о том, что глаф Олизар «проехал здесь в Петербург» и «легко может быть, что цель поездки его есть та, чтобы посредством тайных связей или членов своих, в различных управлениях в С-Петербурге находиться могущих, выведать о последствиях поездки генерала Эртеля и стараться отвращать меры, которые против сего предпринимаемы будут», - вот он какой, типичный казенный стиль начала девятнадцатого века.
В столице Олизар остановился в гостинице «Демутов трактир» - над ним сразу же был учрежден секретный надзор полиции. О встречах Олизара в Петербурге напишут кратко два года спустя - в показаниях на следствии - Матвей Муравьев и Сергей Трубецкой.
Как губернский предводитель дворянства, Олизар по приезде в Петербург должен был представиться императорскому двору, так полагалось. Он явился в Зимний дворец, и там дежурный камергер занес его имя в список лиц, испрашивающих высочайшей аудиенции.
Но 25 апреля он получил письмо от Аракчеева, переданное через генерал-губернатора Милорадовича: «Дошло до сведения государя императора: во-первых, что киевский губернский маршал граф Олизар неприлично распространялся при последних в Киеве выборах о свободе крестьян; во-вторых, что он принадлежит к тайному обществу, хотя существование таковых строго воспрещено». (Под тайным обществом Аракчеев тут разумел масонскую ложу, - к тому времени уже запрещенную). «По вышеозначенным причинам отказано ему появиться при дворе и представиться его величеству. По сим же причинам его императорское величество находит неприличным оставаться ему, Олизару, в столице и высочайше повелевает, чтобы вы приказали ему, Олизару, ныне же из С-Петербурга выехать».
Такого решения Олизар не ожидал. Она считал, что так оставлять это дело нельзя - его молчание будет означать, что отказ в высочайшей аудиенции воспринят им как должное. И он написал письмо императору, где просил объявить его, Олизара, провинности и судить его - либо вернуть ему монаршую милость. Утрата монаршей милости затрагивает в его лице все киевское дворянство, представителем которого он еще имеет честь быть!
Через несколько дней его вызвал к себе Милорадович.
« - Вы писали на днях его величеству? .. Государь передает вам: он не желает, чтобы вы оставались в столице. Вы должны покинуть город в двадцать четыре часа… - и, повысив голос, продолжал: - И не забудьте, что, сообщая свою волю через меня, его величество проявляет к вам доброту, которой, надеюсь, вы не злоупотребите, иначе вами займутся жандармы…» - «Вы вели речи… - проговорил Милорадович. - Император этого не любит… и я тоже этого не люблю!»
Пришлось Олизару в тот же день выехать из Петербурга.
Едва он вернулся в Киев, как доброжелатели ему передали информацию о том, что в Киев уже прибыл курьер с конфиденциальным письмом от Аракчеева. Расследование деятельности Олизара продолжалось. Тогда он, не дожидаясь результатов, подал прошение об отставке от должности губернского маршала. Он уже убедился, что не может принести реальную пользу, состоя в этой должности, и более не хотел ее занимать. Наконец, после унижения, испытанного в Зимнем дворце, он предпочитал быть частным лицом, не связанным ни с какой службой.

В Киеве цвели сады, май был, как всегда, упоительным… Густав Олизар не мог не наведаться в столь притягательный для него дом Раевских. С горечью убедился, что сдержанное отношение Маши к нему не изменилось ничуть.
Он решил уехать. Далеко и надолго. Думал даже о путешествии через Крым и Кавказ куда-нибудь в Индию. Но определенно - в Крым, о котором слышал восторженные рассказы в доме Раевских. Раевские побывали в Крыму в 1820 году, и если она так полюбила Крым за одно лето, значит и ему надо в этом краю побывать!
Накануне отъезда к нему пришел Гродецкий. Услышал фантастические планы насчет Индии, дружески сказал:
- Поезжай, я сам буду рад, если уедешь поскорее. Но не так далеко, как вознамерился, и не столь надолго!
- Почему? - с пылом возразил Олизар. - Если отдаление и время должны меня вылечить, то в сегодняшнем состоянии души моей оба эти средства нужны мне в большой дозе!
Гродецкий сказал торжественно:
- Отдалением укрепи себя для работы, которая тебя на родине одна может вылечить!
Олизар, воодушевленный, воспрянувший духом, стиснул Гродецкому руки. «Никто в жизни успешнее не поддержал меня и не укрепил во мне силы!" - вспомнит он потом.

В июне 1824 года он оставил Киев. Навестил сестру в Каменец-Подольске и далее, не задерживаясь, выехал в Одессу.
Одесса встретила его жаром и пылью. В этом городе Олизару довелось повстречаться с Александром Пушкиным. Среди бумаг Пушкина сохранилось одно стихотворение на польском языке, посвященное ему Олизаром: «Искра Твоего гения померяться может с блеском солнца…» - строки не отличаются достоинствами слога, поэтические способности автора была скромными, но не удержался он от желания обратиться к Пушкину стихами. И должно в ответ ему Пушкин набросал вчерне стихотворение «Графу Олизару», оно так и осталось незавершенным. Пушкин слышал о личной драме Олизара, о причинах и последствиях его неудачного сватовства, и видел один из путей к общему примирению:
Но глас поэзии чудесной
    Сердца враждебные дружит -
     Перед улыбкой муз небесной
      Земная ненависть молчит…
Он не дописал это стихотворение - вероятно, сам был им неудовлетворен. Так что Олизар этих стихов не увидел.

Из Одессы он отправился в Крым и остановился поначалу в Симферополе. Сохранились письма его из Симферополя к Станиславу Проскуре: Олизар жалуется на скверную почту и расспрашивает приятеля, что говорят в Киеве о его отъезде и прошении об отставке. «Чему больше, политике или люби, приписывают его - в этом последнем случае выправи общее мнение». Пусть лучше приписывают отъезд политике, это его пока не смущало. А любовь его заполняла и мучила все так же, и он просил друга в письме: «Наконец, сообщи о М…, как она там.»
Ничего определенного Проскура, как видно, не ответил. Но поздней осенью, приехав из Гурзуфа в Симферополь за почтой, получил Густав Олизар письмо из Киева от Сергея Муравьева. В письме сообщалось, что Мария Раевская выходит замуж за князя Сергея Волконского: в октябре объявлено о помолвке. Жених был старше своей невесты на 18 лет…Рухнули последние слабые надежды… Возвращаться в Киев представлялось немыслимым, да и никакие дела его в Киев не призывали. В один из последних, неожиданно теплых дней осени Олизар ехал вместе с проводником, татарином Али, и у подножия горы Аюдаг увидел заросли шиповника среди камней, - шиповник в это время года неожиданно снова зацвел! Берег с цветущим шиповником восхитил его дикой красотой, и он спросил проводника, кому принадлежит этот клочок нетронутой природы и нельзя ли его купить? Участок назавтра же купили у его владельца, татарина из соседней деревни… всего за два рубля серебром! А называлось это место Артек, что по-татарски значит «перепел», - в сентябре сюда, к подножию Аюдага, во время осеннего перелета, во множестве спускаются на отдых перепела.
Теперь у него был свой участок земли, и он решил остаться на зиму или даже поселитьcя совсем. Дом был построен быстро. С галереи открывался вид на Аюдаг, справа виднелось море. Высокие кипариcы, масличные деревца, гранатовые кусты и виноградники окружали уединенную усадьбу. Нашелся подходящий человек на роль управляющего небольшим хозяйством - француз Байи, бывший сержант наполеоновской армии, взятый в России в плен в 1812 году. По ремеслу кузнец, Байи был человеком трудолюбивым и в хозяйственных делах разбирался.
Все это Олизар затеял, по собственному признанию, в надежде, что когда-нибудь бесчувственная Мария посетит эти места, которые прежде любила, и «взглянет с жалостью, а может быть, и с поздним сожалением, на нелюдима, отшельника Аюдага».
Назвал он свою новую усадьбу Кардиатрикон: от слов «кардиа» - сердце и «ятрикон» - лекарство. Лекарством для сердца должна была стать отшельническая жизнь здесь.
В зимние месяцы Крым оказался неприветливым и дождливым. Олизар заглушал тоску, сочиняя стихи о своей несчастной любви. В усадьбе, кроме него, единственным человеком, понимающим польский язык, был его камердинер Лапановский, человек недалекий, но с большим самомнением. Ему Олизар читал сочиненные стихи вслух. Как-то спросил:
- Скажи мне, Лапановский, слышал ли ты когда-нибудь выражение «слезы горючие»?
Лапановский задумался и с серьезным видом ответил:
- Нет, такого не слышал, но красиво говорится, и пан может смело применить в стихах своих выражение «слезы как горох».
А ранней весной по всему Южному берегу Крыма зацвели сады, - он лишь острее почувствовал свое одиночество…
Летом Густав Олизар решил ненадолго выбраться из своего крымского уединения в Одессу.
14 июля в Одессе - единственный раз в этот году - он снова увидел Марию Волконскую. Они встретились вечером на берегу моря и, может быть, даже вместе сели в лодку (в его стихах об этой встрече будут повторяться рефреном слова "мы плыли", - что, впрочем, возможно следует понимать иносказательно). Ему запомнилось: "Когда последний луч солнца тонет в море, чудный прощальный блеск освещает ее висок! В черных глазах блестит слеза, вздыхает грудь, ощущаю милый запах распустившихся волос! Кроткий взгляд уже не избегает моих глаз, дрожащая рука несмело ищет дрожащей руки! Ревность не может проникнуть в блаженные тени сумерек, мы умолкли…" Должно быть, она все-таки не была к нему совсем равнодушна… Этот день он будет помнить всю жизнь.

Между тем решающие события назревали стремительно. Впоследствии Олизар будет вспоминать, что именно несчастная любовь, вынудив его к длительному уединению, спасла его от активного участия в решающих действиях и тем самым уберегла от каторги и Сибири. Кто знает…Неожиданная весть о смерти Александра Первого застала его в Симферополе. И сразу же овладел мыслями жгучий вопрос: что же будет теперь? Что произойдет в России? Что будут делать его друзья Муравьевы и Бестужев, Гродецкий и Проскура? Как поведет себя Сергей Волконский?
Чтобы узнать об этом, надо было первым делом выехать из Крыма, но получить в губернской канцелярии подорожную удалось не сразу. Когда наконец пришел из Таганрога приказ о приведении к присяге, Олизар присягнул вместе со всеми. В наконец-то полученной им подорожной в Киевскую губернию уже упоминалось имя императора всероссийского Константина.

* у меня совершенно иные сведения. Kulupa

Окончание

Tags: Житомирщина, Киевщина, декабристы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments